Истероид

Известный театральный провокатор Николай Коляда в рамках десятой «Камераты» представил в Челябинске пьесу «Гамлет», поставленную в трэш-натурастической манере. Газетачел.ру смотрела спектакль, не отводя глаз, а потом узнавала подробности у самого режиссера.

Когда современные режиссеры, обладающие своим неповторимым почерком, берутся за постановку классики, испытавшей на себе уже сотни интерпретаций, от этого ждут либо того, что будет представлено через запятую со всем предыдущим <наследием>, либо совершенного «особняка». В случае с «Гамлетом» в толковании Николая Коляды ожидать чего-то традиционного точно не приходится. Свою работу, которой уже полтора года, режиссер представил челябинскому зрителю на театральном фестивале «Камерата-2008». Коляда сделал ставку на новое видение времени, в которое происходило действие «Гамлета». Как известно, конкретные временные рамки не были указаны автором трагедии. Но исторический фон и стал зацепкой для Коляды: акцент сделан на том, что глубинный вопль души «быть или не быть - вот в чем вопрос» гулким эхом разносился в дебрях грязного, темного и невежественного Средневековья.

Николай Коляда: — Герои Шекспира жили во время жестокое, жесткое, кровавое, где человеческая жизнь не ценилась и в копейку, и хотелось на это по-новому взглянуть. «Гамлет» — это уже не пьеса, это такая затертая монета: никто не знает, написал ли это Шекспир, был ли он вообще на самом деле, сколько лет Гамлету. И затертую монету под названием «Гамлет, принц Датский» хотелось протереть, что ли, ацетоном, чтобы она очертания ясные приобрела.

«Ацетоном», видимо, владеет лучший состав Коляда-театра, потому как в итоге из знаменитой трагедии на сцену вышло почти новое драматическое произведение в новом драматическом жанре. Дело даже не в том, что образы с полотен Босха Коляда перемешал с трэшевыми декорациями, добавив натуралистических сцен, а в том, что все это сочетается, перетекает одно в другое: смешное органично соседствует с серьезным, а последнее в свою очередь — с уродливым.

«Гамлет» от Николая Коляды — это спектакль-истерика. В нем вопль, слышимый, обращенный к человеческому началу как к квинтэссенции нравственности и духовности, издает Гамлет, а пронзительная немая реплика принадлежит Призраку его отца. Чтобы оборвать все связи с постановками, предшествовавшими этой интерпретации, екатеринбургский режиссер бросился на поиски «нового театрального языка».

Таких людей, как он, сегодня принято называть open-minded: чтобы достичь своей цели, режиссер не чуждается самых абсурдных, простых решений. Начать хотя бы с выбора реквизита. Сцена на протяжении всего спектакля Коляды постоянно была чем-то завалена. Во-первых, пестрыми жестяными баночками из-под «Китикэта», из которых герои извлекали пугающе бренчащие звуки, строили горки и новые декорации, которые впоследствии разрушали, и банки снова разлетались в разные стороны. Во-вторых, настоящими копытами коров или лошадей: кости животных тоже то разбрасывались, то собирались; они выглядели страшно, «мясорубочно», и это удачно вязалось с той сверхсатанинской атмосферой, которая царила на сцене.

Актеры «Гамлета» Николая Коляды — с густыми тенями вокруг глаз, бледные, одетые в несуразную одежду: кальсоны, бархатные юбки, рваные майки и фенечки, на шее у каждого — ошейник с поводком. Произнося свой экспрессивный монолог, каждый не преминет с ожесточенностью дернуть себя за него. А во время предполагаемых драк или конфликтов актеры хватают за поводки друг друга и таскают себя по сцене среди банок, костей и портретов Моны Лизы, которая, в свою очередь, превратилась в спектакле в отвратительный фетиш, нечто среднее между иконой и секс-куклой. Ей доверяют свои секреты, ее хлещут кнутами, ей зашивают рот красной ниткой, а Клавдий, чело которого было украшено венком из колючей проволоки, впервые оставшись наедине с публикой, начинает мять портрет, разрывая полиэтилен, в который завернута Мона Лиза, ложится на него сверху, имитируя совокупление. Вакханалия на сцене повторится еще не один раз. Этого бежит только Гамлет, хотя он тоже не прочь помять Мону Лизу , но делает он это как-то ожесточенно, отчаянно. При этом принц Датский Николая Коляды имеет замашки метросексуала, если можно так трактовать его манеру передвигаться, виляя бедрами, прерывать разговор, прикрывая рот ладонью, выразительно звать: «Дзядзя!..» (то есть «дядя»), растягивая «я». Призрак отца Гамлета, которого играл сам Коляда с обведенными бордово-красным глазами, облаченный в футболку с принтом Девы Марии, в шотландку и белые крылья с нимбом, стал носителем сочувствия и к Моне Лизе, и к поруганной Офелии. Даже к Гертруде. Когда же Призрак разговаривал с Гамлетом, зритель таял от умиления, расслаблялся. Об этом и сам режиссер говорит: — Публика очень любит смеяться: потихонечку расслабив, ее можно затащить во что-то серьезное. Так, что даже не заметит никто, где же началось серьезное.

А серьезного было предостаточно. Публика настороженно ждала, когда же Гамлет начнет читать свой известный монолог на кладбище. Дождалась. Тонкое, гибкое тело Олега Ягодина, исполнителя главной роли, ползало по полу, раскладывая кости-копыта в форме креста, а потом, вновь сгребая останки животных в горку и прижимая их к груди, Гамлет завел «Быть или не быть». Отчаянно и очень быстро.