Сидим в кабинете у Мещанино­вой, кофе пьем. Для нее — короткая передышка в предотъездных хлопо­тах: театр уезжает на гастроли в Че­хию, директор уже на пути в Прагу; для меня — возможность получить короткое интервью о предстоящих за­рубежных гастролях.

Вдруг вламываются двое мужчин с выражением крайней тревоАвтографги и ра­стерянности на лицах. У них пробле­ма: необходимые для спектакля мик­рофоны оказались стационарными. Надо срочно найти такие же, но — пе­реносные. Поэтому Виктория Нико­лаевна должна щас всё бросить и за­няться поиском по городу подходя­щих микрофонов.

И я подумала... Первую фразу, возникшую в моей голове, я здесь при­водить не буду, чтобы «Автограф» не привлекли к ответственности за печа­тание непечатного. А дальше мысль шла так: вот стоят два мужика, один из которых главный режиссер, имею­щий в таком же уральском городе свой театр. В Камерном он поставил спек­такль, что сейчас везут в Чехию. Но технический (не творческий) вопрос, как считают эти двое молодцев, дол­жна решить маленькая хрупкая жен­щина, поскольку она — главный ре­жиссер этого театра.

Женщин-режиссеров нынче мно­го. А вот главных среди них посчи­тать пальцев рук хватит: Генриетта Яновская, Галина Волчек, Вера Еф­ремова, Татьяна Доронина, Светла­на Врагова, Екатерина Еланская... Полтора десятка лет назад для под­счета вполне хватило бы пальцев на одной руке. Как правило, попытки женщин возглавить театр заканчива­ются в лучшем случае (!) серьезным нервным срывом, в худшем — разва­лом театра.

Виктория Мещанинова возглав­ляет Камерный театр, приближаю­щийся к своему десятилетию, почти с начала.

Чего ей это стоит? Какова плата за возможность максимально полно­го творческого самовыражения?

Я задала вопросы. Далее шел мо­нолог.

Ирина МОРГУЛЕС

КОГДА принимала театр, пред­полагала, что чем-то в жизни и, на­верное, многим, предстоит пожертво­вать. К счастью, всё заранее нам знать не дано. Да, поставить спектакль — это одно, а руководить театром... Комфортнее отвечать только за соб­ственные спектакли. По крайней мере, мне. Я скажу банальность, но театр — это дом, это общежитие лю­дей. И, кроме творческих задач, от тебя зависит климат, душа этого дома. А дело это, как понимаете, тон­кое, состоящее из массы нюансов, натуры вокруг все ранимые.

По моей натуре, я не люблю знать о людях больше того, что они мне сами доверят, так по моей внут­ренней человеческой гигиене. Но в театре какие-то вещи из жизни окру­жающих меня людей я должна знать, чтобы упреждать возможные нега­тивные проявления: всплески эмо­ций, игру амбиций, обострения кон­фликтов. Это противоречие меня очень тяготит. Но главный режиссер по своему положению обязан этим заниматься, я обязана любить акте­ров, а они — разные. Надо заставить себя полюбить, по крайней мере, на то время, когда я вхожу с тем или иным актером в совместную работу. Тут без любви (лучше взаимной) ни­чего не получится. Заканчивается работа, мы можем перейти на нор­мальные товарищеские отношения. А на площадке мы должны отдать­ся друг другу. Должен случиться ро­ман. Тогда родится спектакль, же­ланный и здоровый.

В начале пути я по молодости лет работала жестче, безжалостнее к актерам. Сегодня мне обижать людей удовлетворения не доставля­ет. У меня взрывной темперамент, но я учусь терпеть. Я бы сказала, принимайте это в шутку или всерь­ез: во мне идет некий процесс гума­низации.

Мы за свою жизнь успеваем только натворить. Исправлять ниче­го не успеваем.

Вне компромиссов нет никаких отношений, особенно в театре. Порой: или я испорчу отношения с актером, или не вытяну вместе с ним его роль в спектакле. Вот и ищешь компромисс... Цена, которую можно заплатить за успех, за результат? Я не могу ответить на этот вопрос...

ВСЮ жизнь приходится доказывать право на свое видение мира, на твою творческую манеру. Но с некоторых, очень недавних, пор меня это перестало тяготить, более того, я поняла, что ничего никому не надо доказывать, потому что не докажешь. Есть общественное мнение, это одно. Поскольку мы скоро будем отмечать десятилетие Камерного театра, мнение это на нашей стороне. А в художественной, критической среде у нас складываются отношения по-другому. Нужно нашему театру что-то выдать уж настолько бесспорно интересное и значительное, чтобы быть хотя бы доброжелательно встреченными. Иногда наталкиваешься на такие злонамеренность или некомпетентность, что просто понять не можешь, за что тебя так. Ну, например, нас упрекают, что мы в погоне за зрителем... А в погоне за кем должен быть театр?

Чуть что, нас отсылают к истокам — реалистическому психологическому театру. Но театр многообразен. У Камерного есть некая всеядность. Ну, например, придумали мы визуальный театр. Не из-за конъюнктуры, а потому что любопытно. Пели, пели, допелись... Всё вырастает из наших внутренних побуждений. А потом, может быть, захочется создать что-либо в жанре документального театра...

Но, конечно, сегодня надо очень просчитывать предварительно каждый спектакль. Риск вынужденно ограничен. Каждый спектакль — это деньги, их сначала надо заработать или найти, считать их.

Есть театр для дураков. Это, когда затратив сил и души на копейку, возишь спектакль по городам и весям, зарабатывая на нем. У нас как ценят: или шедевр, или провал, среднего не дано. Но ведь есть просто грамотная профессиональная работа.

 Это я сегодня очень ценю.

ЧЕРЕЗ много лет перерыва я вернулась к преподаванию в Академии искусства и культуры. Я хочу понять новое поколение и привести его в театр. Последнее хорошее дело, которое я могу сделать для Камерного театра, — это подготовить для него сильную смену. Особого зуда делиться своей жизнью в искусстве у меня нет. Это осознанная необходимость. Надо дать молодым шанс.

Мне судьба дала такой шанс, когда я попала в аспирантуру ЛГИТМИКа к Товстоногову и Кацману. Просто подарок судьбы, мог не случиться.

Сейчас, не будучи очень амбициозным человеком (не надо себя пиком серьезно воспринимать в жизни и, тем более, в искусстве), должна сказать, что в тот момент я была готова. Я с такой вертикалью жизни столкнулась...

Мужчины допустили меня в свой круг, думаю, потому, что не принимали всерьез. Мне довелось дружить с Ильей Авербахом, Леонидом Жуховицким, Владимиром Сахновским, другими... Они мне дали многое.

А теперь отдаю я. Мне отдавать трудно. И не жалко.

Я понимаю, что театр — это когда все вместе. Но руководитель должен быть на полшага впереди. На-много ли мне хватит сил на эти полгода, не знаю.

Чем дальше, тем менее меня стала занимать острота формы, не очень напрягаюсь в ее поиске, это стало для меня как дышать. Всё больше привлекает человек —

«нельзя не впасть как в ересь в изысканную простоту». Продираться сквозь ракушки собственного опыта, актерских штампов всё сложнее, тем — интереснее.

ЖЕНЩИНА — главный режиссер? Но в процессе создания спектакля я себя женщиной не ощущаю. режиссер — профессия, половых признаков не имеющая. Сложно делить жизнь на профессию и Богом данную обязанность быть женой, матерью. Потому что театр — такой ненасытный любовник, он ничего не прощает может тебя сожрать и выплюнуть. В семье я женщина, а здесь — руководитель театра.