..В основе спектакля Камерного театра — пьеса Михаила Угарова «Смерть Ивана Ильича», широко идущая по стране, в очередной раз всколыхнувшая интерес к Обломову как знаковому персонажу русской культуры.

В отношении с критиками и прочими интерпретаторами Обломо­ву явно не везет. Его все время пытаются обузить, обкорнать, вместить в прокрустово ложе одного-единственного определения. Усекновение, осуществленное революционером-демократом Добролюбовым, давно себя дискредитировало. Теперь уже и школьнику ясно, что Обломов не сводим к «обломовщине», то есть к лени, паразитизму, сонности, праз­дной мечтательности. Угаров предложил новую, прямо противополож­ную, но столь же одностороннюю формулу Обломов — тотус, то есть целостный человек. Красиво, но невнятно. Почему герой, бегущий от всех форм активности, сколько-нибудь сильных переживаний, является целостным, моему пониманию недоступно.

Спектакль Владимира Берзина начинается своеобразным шаман­ством — распевом и притоптываниями (фестивальное жюри окрестило их «топотушками») «хора», из которого постепенно выделятся все учас­тники действия. В состояние транса себя и нас они, конечно, не вводят, однако сконцентрироваться на происходящем заставляют.

Действие нашпиговано всевозможными абсурдистскими прикола­ми. То кто-то из героев пересекает сцену на роликах. То слуга Захар в белоснежной матросской форме разражается гамлетовским монологом или затягивает «Напрасно старушка ждет сына домой». Любопытно и забавно. Наш интерес к этим алогичностям и ерничеству мог бы остать­ся поверхностным, если бы не протагонист спектакля Илья Ильич Об­ломов.

Героя Михаила Яковлева (приз фестиваля за лучшую мужскую роль) ленивым, безвольным и бездеятельным никак не назовешь. И дивана у него под рукой нет. Крепкий мужчина, умный и ироничный, которому требуется, прежде всего, «мысль разрешить». Прямо к позе роденовского мыслителя актер не отсылает. Однако его герою она вполне пристала. Не уже состоявшийся тотус, а человек, жаждущий цельности, осмыс­ленности существования, задающийся основополагающими вопросами «Что такое человек?» и «Какова цель жизни?».

Для такого Обломова быть кем-то конкретным, мужчиной или жен­щиной, уже означает утрату целостности. Читал ли герой Яковлева Пла­тона — не ведомо, но идею андрогина, древнейшего существа, соеди­няющего признаки обоих полов, вспомнить заставляет. Общественная деятельность, труд для него — наказание. Боится он и сильных страстей. Не случайно самые проникновенные, светлые интонации рождаются у Яковлева в тот момент, когда его герой вспоминает о детстве, блажен­ной жизни в родительском доме.

Однако вспомним и Бердяева: «...человек призван к активности, к труду, творчеству, он не может быть лишь созерцателем». Так что идеал, к которому пробивается Обломов,— вполне утопического содержания и на земле осуществиться не может. Разве в каком-то неопределенном далеком прошлом, мифологическом «потерянном рае». Не случайно в спектакле Берзина покойная жизнь Обломова в доме Пшенициной слу­чилась и не на земле вовсе, а там, за гробом, после смерти, в некоей

райской обители.

Только тут, под занавес, и по­явится на сцене достославный ди­ван. Устроится на нем Обломов вольготно, словно намекая зрите­лям: «И вам бы так хотелось провес­ти всю жизнь, не правда ли?» Мне бы категорически не хотелось. Но за Обломовым Камерного театра — философом покоя и бездействия, искателем истины я следила с не­скрываемым интересом.

А вот отношения Обломова и «других персонажей» (как вынуж­дена комментировать программка) с Ольгой и «другими женщинами» остались непроясненными. Всем этим героям отдан один и тот же текст. Монотонность его повторов режиссер и актеры не преодолели...