—   Виктория Николаевна, на прошедшем вес­ной областном фестивале «Сцена-2000» спек­такль вашего театра «Феличита» был отмечен призом за лучшую режиссуру. У театра есть свой зритель. Вы можете считать себя человеком, ус­пешно реализовавшимся в избранной профессии. Это так?

—   С точки зрения внешней успешности я — никто. У меня нет авторитета у власть имущих, нет никакого звания, материальнх благ и так далее. Тридцать лет работая в Челябинске, я все эти годы жила на ЧМЗ, только недавно поменяла свое жилье на центр, по­ближе к работе. Внешних атрибутов успеха у меня нет. Лично я об этом бы и не жалела, но я руководи­тель театра, за мной коллектив, и вот эта моя «нераскрученность», как сейчас говорят, идет во вред теат­ру, сказывается на его репутации.

—   Вы не открываете ногой двери во властные кабинеты?

—   Дело даже не в этом. И зрители, впервые уви­девшие афиши нашего театра, и люди, с которыми мы договариваемся о гастролях, совместных проек­тах, видят, что во главе театра уже давно стоит чело­век, заслуги которого ничем не отмечены. Возникают сомнения: а есть ли эти самые заслуги, стоит ли свя­зываться с таким театром. Сейчас, когда впереди работы осталось меньше, чем за плечами, я стала по­нимать: если работаешь в сфере искусства, надо уметь организовывать собственный успех.

Я принципиально никогда этим не занималась. Всегда говорила, что под солнцем места хватит всем. Ошибалась, наверное.

—   Вы, возможно, просто устали. Так бывает. Давайте попробуем вспомнить, как все начина­лось, вдруг да светлые воспоминания о юности взбодрят... Вы как пришли в эту профессию?

—   Случайно. Мама в прошлом была балериной Челябинского театра оперы, я выросла возле маминой танцевальной юбки. И мне готовилось балет­ное будущее, я даже в восемь лет была принята в Пермское хореографическое училище, но в последний момент мама не рискнула отпустить меня одну в чу­жой город.

Окончив школу, я отправилась в Ленинград, чтобы, как нормальная интеллигентная девочка, стать сту­денткой филфака пединститута, а оказалась в инсти­туте культуры. Иногда я думаю, что не я выбираю цель, а цель выбирает меня, потому что во все судьбонос­ные моменты кто-то брал меня за руку и говорил: «Тебе вон туда!» Так происходило не только в юнос­ти, но и в зрелые годы.

Институт оказался замечательным. Я как-то очень легкомысленно закончила его, не совсем понимая, чем занимаюсь. Повезло: был сильный, просто мощный курс. У меня профессоры отмечали неплохую голову, и Сергей Александрович Чистяков, один из педаго­гов, сказал, что мне надо заняться театроведением.

—   И вы последовали совету?

—   Вернулась в Челябинск, а душой была в Петер­бурге. Каждый год я минимум пару раз должна была там побывать, иначе чувствовала себя" неполноцен­ной. Стала преподавать в институте культуры. Потом поехала в Ленинград и сама, без направления из ин­ститута, поступила в аспирантуру. Мне везло на встре­чи с хорошими людьми. Владимир Александрович Сахновский-Панкеев...

—   ...профессор, один из лучших наших теат­роведов...

—   ... сказал, что мне надо стать аспирантом у Ге­оргия Александровича Товстоногова и Аркадия Иоси­фовича Кацмана. И я оказалась их аспиранткой.

—   Заочницей?

—   Нет, я училась в Ленинграде очно. Встреча с ними означала вот что: такое впечатление, что ты и раньше знала о профессии многое, но — в отдельных деталях. А что из этих деталей нужно сложить форму­лу, даже не предполагала. Тем более, какую формулу. И они все то, что у меня было разбросано, раскидано в моей башке, взяли и сформулировали, дали инстру­ментарий. Я научилась рассуждать. А ведь профес­сия режиссера — это прежде всего умение думать, размышлять.

—   Если бы... Мне довелось встречаться с ре­жиссерами, которые прекрасно теоретизирова­ли, но воплотить свои светлые теории на сцене не могли. Не владели ремеслом.

—   Это следующий этап, то, что касается создания несуществующей реальности, когда работает твоя фантазия.

Аспирантура под руководством двух легенд нашего театра и театральной педагогики Товстоногова и Кацмана (как жаль, что их обоих уже нет) означала для меня переход из количества (того, что уже было накоплено) в качество. Было искушение остаться в Питере, и возможности такие имелись. Села писать диссертацию, и тема была любопытная, хотя подсоз­нательно понимала, что наука — не мой удел, потому что для меня просидеть на стуле более получаса — проблема.

Я вернулась в Челябинск, в институт. И тут... По­жалуй, это был единственный период в моей жизни, когда, что бы я ни начинала, все получалось. Так эти сильные люди — Товстоногов и Кацман — меня нака­лили. В институте вышел удачный спектакль «Про­винциальные анекдоты». И случилось, что на экзамен моей группы пришел Наум Юрьевич Орлов. По­смотрел учебные работы и, не разговаривая ни о жизни, ни о счастье, ни о чем, сделал мне предложе­ние пойти в его театр. Я не просто пошла, а на «Ма­ленькие трагедии», работа над которыми начиналась.

Потом Тенгиз Махарадзе пригласил в ТЮЗ сде­лать спектакль, а потом — стать очередным режиссе­ром, кем и проработала шесть сезонов. Это было сча­стливое время! И — безответственное, потому что моя работа состояла лишь в том, чтобы фантазиро­вать .спектакли, отвечать только за себя.

—   Да уж, буйной театральной фантазии в тех ваших работах было с избытком.

—   Я чувствовала лишь радость от служения теат­ру. Потом уехала работать на Кубу.

—   По семейным обстоятельствам?

—   Да, мужа послали. Немного преподавала там в институте, их интересовала наша система обучения.

—   Долго вы там пробыли?

—   Два с половиной года. Можно было продлить контракт, но я рвалась в Челябинск. Помня о своей успешной работе перед отъездом, я думала, что меня тут ждут, прямо дождаться не могут. А когда приеха­ла, театр меня в себя не впустил. Никому я оказа­лась не нужна. И в ТЮЗ назад не взяли. Пережива­ла я сильно. Я и до сих пор человек, не искушенный в закулисных интригах, очень не люблю театральную грязь. Но это неизбывно, невозможно навести в те­атре чистоту.

—   Наш разговор начался с того, что вы посе­товали на неумение и нежелание организовывать собственный успех. Но организовывать успех без интриг не получится.

—   Мои последние работы перед отъездом на Кубу прозвучали довольно громко: «Ошибка», «Подъезд»... Возможно кто-то решил, что мои амбиции простира­ются дальше места очередного режиссера.

Начальник областного управления культуры Вале­рий Аркадьевич Стрельцов сказал, что может что-то сделать для меня, если я приду с готовым проектом.

Камерный родился до меня. Это детище Якова Фалевича и Людмилы Барад. Они пригласили меня к себе. А потом они захотели уехать в Израиль. И осталась бездомная маленькая труппа — семь чело­век, за судьбы которых я почувствовала ответствен­ность. Я стала главным режиссером совершенно нео­жиданно для себя.

—   Каково оно вообще: держать театр?

—   Тяжело. Но я думаю: если взялся — тащи. Рас­считывай на собственные силы. Я порой пытаюсь вызвать сочувствие к своей тяжелой ноше, а потом одергиваю себя: «А кто на тебя эту ношу взвалил?»

—   Вы — государственный театр. Получаете до­тацию?

—   Получаем заработную плату. Но театр — дело затратное: надо содержать здание, ставить спектак­ли. Все требует средств.

—   Вы первыми в городе стали приглашать зна­менитых артистов на встречи «за столиками» для. богатых людей, то есть начали вписываться в ры­ночную экономику...

—   В основном это заслуга директора театра Алек­сея Пелымского. Он мой ученик, но человек другого поколения. А с генерацией молодых людей наше по­коление сосуществует сложно, довольно осторожно, ведь у них другие ценности, другой взгляд на мир. Первые годы нашей с Алексеем Николаевичем совместной работы были пьесой сложной драматур­гии. Но потом мне все-таки хватило ума в какой-то момент остановиться и понять, что это их время и надо предоставить им право определить в этом вре­мени и себя, и свое дело. Я старше, должна быть муд­рее, хотя я экстремист, не по натуре, а потому что ча­сто говорю то, что думаю, а это не всегда правильно. Надо знать меру. Но и я, и Алеша поняли, что за театр отвечаем мы. Не потому что незаменимы, а потому что нет охотников на наши места. Надо садиться и договариваться, другого не дано.

— Ваш учитель Георгий Товстоногов разви­вал традиционную для российского театра ли­нию психологического театра. А вы — клоунес­са в режиссуре.

— Меня всю жизнь пытались заставить говорить на общепринятом языке, вменяя мне в вину, что чрез­мерная фантазия, насыщение — лишние сложности. Я искренне пыталась говорить как все. Теперь сда­лась. Я могу ставить только так. Я же не придумываю свой театральный стиль специально. Он формирует­ся самым естественным путем. Ну, например, Виктор Розов — замечательный драматург. Но я никогда не буду ставить его пьесы, я их читаю, и мне все ясно. Мне нравятся неправильные пьесы, неправильные спектакли — в этом пространстве мне интересно.

По своей психологии я — режиссер очередной, а не главный. Мне очень нравится заниматься простран­ством спектакля и ни за что другое не отвечать. По­тому что театр как понятие — это множество других дел, которые надо регулировать. Только потому, что кулисы — вещь не всегда чистая, не очень гигиенич­ная. Но заниматься этим надо. Потому что театр толь­ко зарождается, а в нем уже заложен механизм са­моразрушения, центробежные силы. Все — индиви­дуальности, у всех амбиции. Обязанность режиссера — понимая, что разрушение неизбежно, пытаться не давать этим центробежным силам разгоняться. Ар­кадий Иосифович Кацман как-то сказал: «Идеально­го театра не бывает. И быть не может. Он должен быть у тебя внутри, ты просто стремись к нему и все. Это будет делать тебя живым человеком».

Я легкомысленно взялась за Камерный театр, не понимая меры ответственности за людей, за перс­пективы. Подумав, возможно, и не полезла бы на эту кручу. Ошибки были, и много. Ощущение, что пока я еще не сделала роковой ошибки. Бог уберег. Какие-то вещи делались на ощупь, интуитивно. В последние сезоны количество поиска формируется в новое ка­чество, которое делает этот театр не хорошим или плохим, а отличным от других.

Я поняла: важно занять свою нишу. А чтобы эта ниша оформилась, должна быть индивидуальность. Если я буду формировать театр, похожий по языку, по эстетике на уже имеющиеся театры, то в чем тогда смысл? Но если для меня новая, незанятая ниша не­органична, то тоже ничего хорошего не получится.

Пока у Виктории Мещаниновой получается.